Сын Евгения Плющенко от первого брака, Егор Ермак, впервые подробно и открыто рассказал о своей жизни, отношении к отцу, о деньгах, алиментах, фамилии и о том, почему вообще решился на это интервью. Его рассказ сильно выбивается из привычного глянцевого образа великого фигуриста и показывает другую, личную и болезненную сторону истории.
Егор признается, что в публичное поле его буквально вытолкнула ситуация с видеороликом, на котором он ждет отца после концерта. На кадрах — короткая, неловкая встреча длиной около 30 секунд, из которой ничего не понятно. По словам Егора, он прекрасно знал, что его снимают: журналисты уже давно караулили его у дома, преследовали, пытались спровоцировать комментарий. В какой‑то момент давление стало невыносимым, и он решил сам поехать к Евгению, чтобы лично спросить: почему в его адрес и в адрес его семьи льется столько грязи и откуда берутся все эти обвинения. В итоге, как говорит Егор, встреча прошла так же пусто, как это выглядит на видео: никаких конкретных слов, никакого нормального разговора, лишь формальное приветствие.
Поводом для травли в прессе стали, по словам Егора, истории о том, что его мама якобы запрещает отцу видеться с сыном, не подпускает к нему журналистов, а сам Егор — постоянно в чем‑то виноват. После его недавнего ДТП в заголовках тут же появилось: «сын Плющенко виноват», словно этого уже достаточно, чтобы сделать выводы. Егор уверен: большая часть подобных формулировок — следствие позиции самого Евгения, его слов, переданных через СМИ. Напрямую этого ему никто не подтвердил, но других вариантов он почти не видит.
Он вспоминает, что ранее отец никогда не предлагал ему поучаствовать вместе в каких‑то честных, человеческих интервью или проектах. Единственный запомнившийся эпизод связан с днем рождения Плющенко. Тогда, по словам Егора, ему поступило предложение приехать на съемки поздравления: «Мне сказали: приедешь, снимешься, поздравишь — мы тебе заплатим, купим подарок. Главное — появись в кадре». Для Егора это стало принципиальным моментом. Он ответил, что с радостью поздравил бы отца просто как сын — без камер, денег и подарков. Но когда речь идет о том, чтобы фактически «купить» его появление, он отказался. В итоге он никуда не поехал, а передача так и осталась для него очередным телевизионным эпизодом, построенным на картинке, а не на реальных отношениях.
О родительском разводе Егор почти ничего не помнит — ему был всего год. Картина складывалась позже, из рассказов матери. Она делилась с ним неприятными деталями: как отец не забрал их из роддома, как исчезал, как в семье происходили некрасивые сцены. Формально на тот момент отношения уже трещали по швам, и к моменту рождения сына союз был фактически обречен. Одним из символичных моментов для Егора стала даже история с именем: изначально, по его словам, ему хотели дать имя Кристин. Итоговое решение приняла мама, и сейчас он с явным облегчением говорит: «Я очень рад, что меня зовут Егор. Это нормальное имя, и я ей за это благодарен».
Не обошлось и без темы Яны Рудковской, которая давно связывается с именем Плющенко и с периодом его развода с первой женой. В 2008 году Евгений сопровождал Диму Билана на «Евровидении», а в том же году официальный развод родителей Егора был оформлен. Яну в ту поездку также сопровождали, и сегодня многие видят в этом пересечение личного и профессионального. Егор не утверждает что‑то категорично, но довольно прямо говорит: по его ощущениям, и сам Евгений хотел расстаться, и Яна вполне могла повлиять на это решение. По крайней мере, он допускает, что ее роль в этих событиях была заметной.
Важная деталь: к отцу Егор обращается не «папа», а по имени — «Женя». Он поясняет, что так для него легче и честнее. Когда в детстве они виделись лично, он мог назвать его папой, но с годами это слово перестало соответствовать ощущению. Сейчас он откровенно признает: человека, который так мало участвовал в его жизни и который позволял искажать правду о его семье, он не воспринимает как настоящего отца. Это — человек, который когда‑то «поучаствовал» в его появлении на свет, но не стал тем, кому можно довериться, прийти за советом или поддержкой.
Зато в его жизни есть человек, которого он без сомнений называет папой, — отчим. Егор говорит о нем с уважением и благодарностью: именно отчим был рядом день за днем, решал бытовые проблемы, поддерживал, вкладывался временем и силами. «Вот он действительно отец, — подчеркивает Егор, — он присутствовал в моей жизни, а не только в судебных решениях и газетных заголовках». На фоне этого контраста отношение к Евгению становится еще более холодным и отстраненным.
Финансовый вопрос — отдельная тема. По словам Егора, участие Плющенко в его судьбе в основном выражалось в деньгах и подарках. Да, иногда приезжал, дарил что‑то, давал деньги. Но эмоционального контакта, того самого теплого чувства, которого ждет от отца любой ребенок, не было. Он прямо говорит: «Ребенка можно попробовать купить, но любовь так не появится». Егор подчеркивает, что ждал от отца не подарков, а нормального общения — чтобы можно было посоветоваться, поделиться переживаниями, просто провести вместе время. Но таких встреч было ничтожно мало: пару раз в Москве, несколько уик‑эндов за всю жизнь — и на этом, по сути, все.
При этом образ «злой мамы, которая не подпускает сына к отцу», который регулярно всплывает в медиа, он называет ложным. По его словам, мать никогда не запрещала видеться с Евгением: наоборот, всегда отпускала, иногда сама подвозила к месту встречи, если они о чем‑то договаривались. Никаких ультиматумов в духе «не поедешь к нему» не было. И тем болезненнее для него читать и слышать, что именно мать якобы разрушает их общение. «Все решения принимал я и, по большому счету, сам отец», — говорит Егор.
Обида на отца сформировалась не сразу. В детстве он просто жил так, как есть, не особо понимая, почему отец появляется редко. Но в подростковом возрасте пришло осознание: нормальная модель — когда отец участвует в воспитании, интересуется делами сына, знает его друзей, увлечения, мечты. В какой‑то момент Егор сравнил свою реальность с жизнью сверстников и понял, насколько мало места в его повседневности занимает Евгений. Тогда и появилась та самая глубокая, не истеричная, а устоявшаяся обида — за игнорирование, за молчание, за попытку выстроить отношения через подарки и публичный образ, а не через живое участие.
В истории с фамилией тоже накопилось много эмоций. Егор носит фамилию Ермак, а не Плющенко, и это стало поводом для множества спекуляций. Сам он рассказывает, что неоднократно слышал от отца фразу: «Я же тебе говорил — поменяй фамилию, и у тебя все будет». Под этим, по его ощущениям, имелось в виду: с фамилией Плющенко будет проще пробиваться, получать внимание, двери будут открываться сами собой. Но для самого Егора такая постановка вопроса звучит унизительно. Он не хочет быть «чьим‑то сыном» в аннотациях и заголовках, не желает, чтобы к нему относились не как к личности, а как к приставке к известной фамилии. Поэтому он осознанно остается Ермаком и не собирается ничего менять, даже если так было бы выгоднее.
Отношения с семьей отца — отдельный пласт. Егор признается, что контактов практически нет. С кем‑то он пытался поддерживать связь, но все постоянно упиралось в неподъемную дистанцию и молчание самого Евгения. Позвонить, договориться о встрече — задача, которая чаще всего заканчивалась тем, что трубку просто не брали. В такой ситуации, по мнению Егора, любые упреки в том, что он «сам не едет к отцу», выглядят странно: «Даже если бы он ответил и позвал, что я там буду делать? Сидеть один на диване в гостиной, пока вокруг все заняты своими делами? Когда нет доверия, нет желания по‑настоящему общаться, любая встреча превращается в формальность».
Тему личной жизни, девушек и будущей семьи журналисты тоже затронули. Егор говорит, что его собственное представление о том, каким должен быть отец, во многом сформировалось как отрицание того опыта, который он получил. Он не хочет повторить модель «денег вместо участия» и хорошо понимает, как больно ребенку жить в состоянии постоянного ожидания, которое так и не оправдывается. Поэтому в вопросе семьи для него на первом месте — присутствие, искреннее внимание и честный диалог, а не статус, фамилия или материальные возможности.
К матери Егор относится с заметным уважением и теплотой. Именно она, по его словам, вытащила на себе весь груз воспитания, решения проблем, скандалов с прессой и судами. Ей пришлось быть и опорой, и щитом, и человеком, который объяснял маленькому ребенку, почему папа не приходит, когда обещал. Егор понимает, что и она допускала ошибки, могла быть эмоциональной или резкой, но для него очевидно: без ее стойкости и принципиальности он бы не вырос тем, кем является сегодня.
Решение дать интервью он называет вынужденным, но осознанным. Долгое время он молчал, надеясь, что ситуация сама уляжется, а волна грязи в его адрес сойдет на нет. Однако чем больше он игнорировал происходящее, тем активнее за него «говорили» другие — строили версии, обвиняли, приписывали родным цинизм и жадность. В какой‑то момент Егор понял, что дальше отмалчиваться нельзя: нужно самому расставить точки над «i», пусть даже это приведет к новым конфликтам. Он не претендует на истину в последней инстанции, но хочет озвучить свою правду — ту, в которой рос, жил и которую до этого момента старательно обходили стороной.
Появление Егора в медиапространстве — не просто семейная ссора, вынесенная на публику, а показательный пример того, как громкая фамилия не гарантирует ни счастья, ни нормальных отношений внутри семьи. За наградами, титулами и красивыми кадрами часто скрываются люди, которые тоже обижаются, чувствуют себя брошенными и пытаются понять, где заканчивается миф и начинается реальность. И история Егора Ермака — как раз из таких: неудобных, но необходимых для того, чтобы увидеть не только медали на шее, но и цену, которую иногда за них платят близкие.